Неточные совпадения
Девочка, покраснев от гордости, сказала, что в доме ее
родителей живет старая актриса и учит ее.
Эту бедную пятилетнюю
девочку эти образованные
родители подвергали всевозможным истязаниям.
Девочка, сообразив выражение лица отца и матери, разрешила вопрос так, что это были люди совсем другие, чем ее
родители и их знакомые, что это были дурные люди, и что потому с ними именно так и надо поступать, как поступлено с ними. И потому
девочке было только страшно, и она рада была, когда этих людей перестало быть видно.
В доме какая радость и мир жили! Чего там не было? Комнатки маленькие, но уютные, с старинной, взятой из большого дома мебелью дедов, дядей, и с улыбавшимися портретами отца и матери Райского, и также
родителей двух оставшихся на руках у Бережковой девочек-малюток.
Но в возрасте от 15 до 20 лет девушек свободного состояния больше, чем мужчин, которые обыкновенно оставляют остров до наступления брачного возраста; и, вероятно, за недостатком молодых женихов и отчасти из экономических соображений было совершено много неравных браков; молодые свободные девушки, почти
девочки, были выдаваемы
родителями за пожилых поселенцев и крестьян.
А впрочем, я, кажется, понимаю: знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже когда тринадцатилетнею
девочкой была, думала отравиться, и всё это написать в письме к
родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать, и все будут надо мною плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие…
— Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем почитала его. Она у меня
девочка смышленая, притом же мягкосердая — вся в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздам, ничего не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните, в мать бы была… Ох, не знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся в нее, сохраните же ее, соблюдите!.. По гроб жизни благодарен останусь…
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей… Знаю, что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас
девочка… А может статься, выкупят ее у тебя
родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
Осталась после Емельянихи сиротка, пятилетняя Даренка. В отцовском ее дому давным-давно хоть шаром покати, еще заживо
родитель растащил по кабакам все добро — и свое и краденое. Мать схоронили Христа ради, по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться промеж дворов: бывало, где день, где ночь проведет, где обносочки какие ей Христа ради подадут, где черствым хлебцем впроголодь накормят, где в баньку пустят помыться. Так и росла
девочка.
Уж сколько его сами
родители этой
девочки просили, чтоб он из себя не выходил, так нет!
С этих пор заведение Тюрбо сделалось рассадником нравственности, религии и хороших манер. По смерти
родителей его приняла в свое заведование дочь, m-lle Caroline Turbot, и, разумеется, продолжала родительские традиции. Плата за воспитание была очень высока, но зато число воспитанниц ограниченное, и в заведение попадали только несомненно родовитые
девочки. Интерната не существовало, потому что m-lle Тюрбо дорожила вечерами и посвящала их друзьям, которых у нее было достаточно.
— Ее
родители были очень достаточные люди, она сирота, живет у своей тетки, полковницы Усовой, которая очень богата. Она убедительно просила отпускать к ним Олю. Сегодня у них семейный праздник. Надо же доставить
девочке удовольствие. Пусть повеселится.
— В будущем году! Невесту он себе еще в прошлом году приглядел; ей было тогда всего четырнадцать лет, теперь ей уж пятнадцать, кажется, еще в фартучке ходит, бедняжка.
Родители рады! Понимаешь, как ему надо было, чтоб жена умерла? Генеральская дочка, денежная
девочка — много денег! Мы, брат Ваня, с тобой никогда так не женимся… Только чего я себе во всю жизнь не прощу, — вскричал Маслобоев, крепко стукнув кулаком по столу, — это — что он оплел меня, две недели назад… подлец!
Передонов не сомневался, что раскрытие в одном из гимназистов
девочки обратит внимание начальства и что, кроме повышения, ему дадут и орден. Это поощряло его бдительно смотреть за поведением гимназистов. К тому же погода несколько дней под ряд стояла пасмурная и холодная, на биллиард собирались плохо, — оставалось ходить по городу и посещать ученические квартиры и даже тех гимназистов, которые жили при
родителях.
Опять поднялся шум, визг, беснование. Толпа
девочек окружила меня со всех сторон, смеясь и забрасывая вопросами: «Кто ты? откуда? кто твои
родители?»
Я вспыхнула и оглянулась кругом. Ни одного сочувствующего лица, ни одного ласкового взгляда!.. И это были дети, маленькие
девочки, слетевшиеся сюда еще так недавно с разных концов России, прощавшиеся со своими
родителями всего каких-нибудь два месяца тому назад так же нежно, как я только что прощалась с моим ненаглядным папой! Да неужели их детские сердечки успели так зачерстветь в этот короткий срок?..
Квартирная хозяйка оставила молодую девушку в той же комнате, где жили ее
родители, и даже сбавила ей цену.
Девочка выросла на ее глазах, она привыкла к ней и любила ее как дочь.
Поглощенные своими делами,
родители сдали
девочку на попечение француженки, яркой поклонницы Мольера, и немца-учителя.
В заключение портрета скажу, что он назывался Григорий Александрович Печорин, а между родными просто Жорж, на французский лад, и что притом ему было 23 года, — и что у
родителей его было 3 тысячи душ в Саратовской, Воронежской и Калужской губернии, — последнее я прибавляю, чтоб немного скрасить его наружность во мнении строгих читателей! — виноват, забыл включить, что Жорж был единственный сын, не считая сестры, 16-летней
девочки, которая была очень недурна собою и, по словам маменьки (папеньки уж не было на свете), не нуждалась в приданом и могла занять высокую степень в обществе, с помощию божией и хорошенького личика и блестящего воспитания.
Весь институт отсутствовал, разъехавшись на летние вакации, за исключением старшего класса, которому надлежало, согласно старым традициям, проводить лето в учебном заведении для усовершенствования в языках и церковном пении, да еще десятка два воспитанниц младших классов,
родители или родственники которых, по домашним обстоятельствам, не могли взять
девочек на летнее каникулярное время домой.
Обед прошел с необычайным оживлением. Те, у которых были родные в приеме, отдавали сладкое
девочкам, не посещаемым
родителями или родными.
Они милостиво расспрашивали ту или другую
девочку о ее
родителях, успехах или здоровье.
Прием кончился… Тот же звонок прекратил два быстро промелькнувшие часа свидания… Зашумели отодвинутые скамейки.
Родители торопливо целовали и крестили своих
девочек, и, наконец, зала опустела.
В «Assommoir'e» есть лицо молодой
девочки, той, которую
родители отдали в модный магазин. Она и там начинает уже вести неблаговидную жизнь. Вот ее-то Золя и берет героиней своего Нового произведения.
— Как кто? да, я думаю, все, начиная с ваших
родителей. (
Девочка молча посмотрела на свою мать.) Я воображаю, Константин Александрыч… — продолжал я.
Этого не спросил, спросил — другое. Первым его вопросом, первым вопросом моей исповеди было: «Ты чертыхаешься?» Не поняв и сильно уязвленная в своем самолюбии признанно умной
девочки, я, не без заносчивости: «Да, всегда». — «Ай-ай-ай, как стыдно! — сказал батюшка, соболезнующе качая головой. — А еще дочь таких хороших богобоязненных
родителей. Ведь это только мальчишки — на улице…»
И у таких-то
родителей, в такой жизни хочет развиться живая, пытливая натура
девочки, их дочери!
— А будете ли вы любить меня, милая
девочка, когда я приеду в гости к вашим
родителям?
— Еще бы! Ниночку воспитывали, лелеяли и готовили совсем не для шестидесятилетнего старца. На этой умнице и красавице женился бы любой добрый молодец, и у нее уже был подходящий жених, а вы пришли со своим чином и деньгами, попугали
родителей и вскружили семнадцатилетней
девочке голову разной мишурой. Как она плакала, когда венчалась с вами! Как каялась потом, бедняжка! И с пьяницей-поручиком бежала потом, только чтоб от вас подальше… Гусь вы, дедушка!
Родители пишут, например,
девочке следующее: «едет твоя тетка Маремьяна, и мы посылаем тебе с нею деревенских гостинцев, орешков домашнего собирания.
Иногда бывает даже и так, что
девочки очень нежные начинают ненавидеть своих
родителей, а над заветом их «вести себя честно» дерзко и нагло смеяться…
Страшно сказать, но нельзя потаить, что истинными девичьими пагубниками у нас в наибольшей части являются жадные на подарки родственники и даже часто сами
родители подрастающей
девочки.
В этом направлении, не без надежды на успех, может оказать доброе влияние каждый, кто станет умерять торопливость
родителей извлекать выгоды из
девочки ранее, чем силы ее окрепли и она получила возможность делиться своими заработками с семьей, не обнищивая самое себя.
Между тем
девочка сама рассказывала, и хозяева ее другими путями знали, что
родители этой
девочки «по крестьянству люди нескудные».
«Я посылаю вам, — писала одна
девочка, — а вы,
родители, — вы за меня Богу отмолите»…
Да, таков более или менее конец этих обыкновенных историй, а их начало в той семейной и родственной жадности, в той деревенской глупости и безрасчетливости, с которой сами
родители не дают детям окрепнуть на ногах и созреть в силах до способности принести семье в свое время действительную помощь, которая бы стала полезнее узелочков сахару и кофе, истощающих средства
девочки, когда она еще еле-еле начинает зарабатывать на кусок хлеба.